Набрел на отрывок дискуссии у sgt_pepper. В очередной раз склонялась тема любви и нелюбви к Пушкину. Нелюбитель Пушкина приравнивался к еретику поднимающему голос на «язык как таковой», а уж такие ересиархи к поэзии и вовсе допущаемы быть не должны!

Появились вот какие мысли…

Мне не всегда понятно, что подразумевается под любовью или нелюбовью к тому или иному поэту.

 Чувственная связь с интонацией поэтики - настолько интимна и лична, что обсуждать её вообще не вижу смысла. Ею можно только делиться... Все другие "Любови", на поверку оказываются, то кошмарной эклектикой, то леденящей душу абстракцией.

Хочется снизить пафос и вместо любви, говорить о внимании, которое неотчуждаемо от любви, но куда проще встраивается в ткань дискуссии. О внимании можно говорить и как о направленности, интенции и как об усилии слышать (от "внимать"). Для разговора о поэзии подойдут оба смысла, в которых она от века нуждалась.

Я полагаю, что поэт - это и есть внимающий, то есть слышащий и обращающий внимание одновременно. И это экзистенциальное условие, куда важнее, чем весь языковой редукционизм вместе взятый. Язык может быть и "материалом и инструментом", но сам акт творения выходит далеко за пределы этой диспозиции и цель этого творения так же ей неподвластна. Это не многозначительный кивок в сторону мистики поэзиса, а вполне рациональное предположение, что цели невыводимы из средств. Поэзия сначала перцептивный акт и только потом языковой жест. И поэтическая перцепция также активна (представление о пассивности восприятия – рудимент теории познания), как и любая другая и у этой активности, как и у любой силы, есть своя цель и свое назначение. Я полагаю, что характер этой интенции и есть линия водораздела, отграничивающая ностальгирующую графоманию, от действительной поэзии. Усилю это. Мне лично вообще не интересна поэзия, как литературный жанр, но только как экзистенциальный модус, в котором «поэт» совершает постоянное усилие прислушивания. К чему же он прислушивается, в этом случае? К тому пространству, в котором поэзия еще не состоялось. К present continuous – настоящему продолженному. Если угодно говорить о «разломах» в течении исторического времени, то настоящее – это всегда разлом. И именно в этом разломе схватывается Zeitgeist, дух времени. Я готов признать, что история поэзии и сам язык как таковой – это средство удержания, то, что позволяет занимать место «поэта», а не «юродивого» (Пушкин спасает меня от безумия), говорить, а не бормотать, однако поистине скучна поэзия, которая черпает смыслы в языке, оглушена языком и не обладает осознанной интенцией и живой интуицией к настоящему.

Попробую еще проще. Люди, которые кичатся своей «любовью» к тем или иным авторам, к поэзии как жанру и даже берутся судить тех, кто рискнет такой любви не выказать, упускают из виду аксимому связи. Любовь возможна там, где есть Другой. Если ты ощущаешь себя «поэтом», то любить поэзию – значит находиться в нарциссическом помутнении. Любовь поэта стремится туда, где поэзия не состоялась, не звучит и не присутствует.  Любить поэзию – вызов читателя, того чье внимание обращено к поэзии как к Другому…

С историей связывает благодарность, любовь – с настоящим.